Записки журналиста (zelenyislon) wrote,
Записки журналиста
zelenyislon

ВЛАДИМИР КАЧАН

Мой друг Владимир Качан – актёр, режиссёр, композитор и писатель – написал, на мой взгляд, превосходный рассказ. Мало кто сегодня пишет так: от души, сердечно, а не для рейтинга. При таком количестве популярного нынче книжного чтива – антилитературной жвачки – я боюсь, может вообще потеряться и забыться само ощущение настоящей образной литературы. Такие писатели, как Юрий Поляков, Владимир Качан, Виктор Ерофеев, Михаил Веллер и ещё буквально несколько человек, не дают окончательно угаснуть той литературе, которая рождается в сердце и которую нельзя оцифровать никакими высокоразвитыми технологиями, потому что душа цифре неподвластна.

Я понимаю, что в рассказе – как принято выражаться у многих «юзеров» – "многабукаф", даже слишком много. Зато его смогут прочитать лишь те, которые смогут оценить. К ним я и обращаюсь: сядьте удобно в кресло, подожмите под себя ноги и улетите в мир изящной литературы!



ОПЯТЬ ЯГОДКА



Глава 1-Я

«Гули, гули, гули!!» — одинокий женский вопль звучал по утрам в колодце двора. Таким голосом зовут на помощь, кричат «пожар!» или «караул!», а она звала голубей.

Хотя в определенном смысле это, наверное, было правдой: она действительно звала на помощь, осатанев от одиночества, которое разбавлялось только лишь обществом птиц, ненадолго меняющих помойку на другую трапезную — ее подоконник.

Она, может, и не звала бы голубей по нескольку раз в день, но хотелось быть нужной хоть кому-нибудь. Хоть кого-нибудь покормить. Жить одной, когда тебе за 40, неуютно, а временами и больно...



Голуби и мужчины

...Поев всего хорошего на Катином подоконнике, они неизменно возвращались обратно к помойке и там сыто и похабно курлыкали, приступая к своим брачным играм. «Ну совсем как все почти мужчины, — думала Катя, сползая постепенно в своих умозаключениях к агрессивному феминизму. — Те вот тоже, сколько их ни корми, ни ласкай, ни заботься — все равно хотят на помойку. Там им милее всего!»

Такие философские обобщения — от голубей до всего гнусного мужского племени — посещали Катю чуть ли не каждый день... Гнев и досада на голубей набирали обороты и превращались в гнев на весь несправедливый мир и на мужчин, которые проходят по жизни мимо и не желают замечать одинокую и все еще привлекательную женщину, которая могла бы их осчастливить...

Когда бессонная ночь на сиротской постели доставала Катю окончательно, она включала телевизор с утренними новостями, однако и там череда если и не ужасов, то неприятностей во всех уголках земного шара настроения не прибавляла. Плюнув на сон, Катя шла на кухню и ставила чайник на газ. Но пока закипала вода, она крошила вчерашний хлеб, распахивала окно, и каменный мешок двора, обладающий великолепной акустикой, принимал в себя первый утренний Катин крик: «Гули-гули-гули!!!»

Кате было 45, и популярную поговорку «45 — баба ягодка опять» она ненавидела всей душой. Уж кем-кем, а ягодкой она себя никак не ощущала. Уже давно, подходя к зеркалу, Катя заранее брезгливо морщилась. Узкое, нервное лицо и непропорционально большие глаза, вечно наполненные тревогой. Глаза, которые все время ждут, что обидят или ударят.

«Что смотришь, тварь дрожащая?» — говорила себе Катя каждой утро, выжимая пасту на зубную щетку. «Слишком низкая самооценка мешает нормально жить», — продолжала она диалог с зеркалом.

Очень хотелось к кому-нибудь за пазуху, в теплое безопасное место, подальше от жестокого мира, который мог легко растоптать и даже не заметить этого. Но не было человека, не было пазухи! Не было!



Домашняя работа

Катя занимала должность машинистки в одном крупном издательстве. По-другому она могла бы называться наборщицей рукописей. По совместительству она была корректором и исправляла грамматические ошибки литераторов. А еще она работала с некоторыми писателями у них дома. И это был дополнительный заработок. Рукописи, написанные подчас совершенно безобразным и неразборчивым почерком, она превращала в печатный текст и была в этом роде литературной деятельности совершенно уникальна. Ибо встречались в ее практике тексты, разобрать которые только она и могла...

А домашняя работа с писателями была очень важна для Кати, потому что официальная служба в издательстве денег приносила очень мало, и прожить на них было бы трудно, если не невозможно. А дополнительные деньги нужны были Кате еще и для сына. Она всегда говорила: «Мне нужно сына на ноги поднимать». Вот так и жила — поднимала на ноги сына и работала машинисткой. Сын Кати тяжело болел в детстве, и не обошлось без осложнений. Теперь он представлял собой интеллигентного, образованного и абсолютно чистого душой мальчишку, который был словно не от мира сего. В буквальном смысле этих слов, ибо в «сей мир» он не вписывался совершенно.

Словом, юноша вместе со своей виолончелью (не самый, согласитесь, популярный инструмент в наше время, а он играл именно на нем) и со своими идеалами был бы уместен в каком-нибудь литературном или музыкальном салоне совсем в другое время, не такое жестокое и прагматичное. И ни в коем случае — ни в типичной молодежной тусовке, ни на дискотеке, ни в ночном клубе.

А представить себе его в армии было бы совершенно немыслимо. Там он погиб бы в первую же неделю службы. Значит, надо было платить. Поэтому Катя, носясь как угорелая по разным работам, собирала постепенно деньги на «белый билет» для сына. Такая жизнь иссушала, озлобляла, и ее привлекательность постепенно тускнела.



Байдарки не предлагать

И еще — одиночество убивало Катю и ее женский шарм. Мужчины с некоторых пор уже не с таким острым вниманием оглядывали ее лицо и фигуру. Еще бы! Когда человек со стройной и сексуальной фигурой худеет килограммов на 10-15, то что остается? Остается просто очень худая женщина с плоскими формами. Когда миловидное личико обретает впадины и морщины, а денег на пластическую операцию нет, то что остается? Одни глаза, которые, как известно, для большинства мужчин не главное.

Когда стройные ноги с тонкими аристократичными щиколотками сравниваются по объему с этими самими щиколотками, то что остается? Остаются только прямые тонкие палочки, которые могут вызвать у мужчин только сочувствие. Но хотя бы познакомиться с кем-нибудь она не имела никакой возможности, потому что все время было некогда. А знакомиться или флиртовать в какой-нибудь очереди в кассу продовольственного магазина — тут надо было либо вовсе не иметь гордости, либо быть откровенной дурой.

А Катя дурой, к своему сожалению, не была, да и чувство юмора у нее было достаточно развито, чтобы понять: кокетство в такой очереди — диссонанс, несовпадение, неестественность, такая же, как, допустим, поцелуй в морге, или балет в бане, или показ весенней коллекции женской одежды, дефиле на фоне городской мусорной свалки...

Катя была натурой возвышенной, а у таких все должно быть гармонично и красиво. В руке должны быть цветы, шляпка, ну в крайнем случае зонтик, но уж никак не батон колбасы и пакет с лапшой.

Катя была упертым романтиком и не могла так. И надо учесть, что мужчины в таких очередях давно все ангажированы и совершают покупки, скорее всего, по поручению жен. Многие — по списку, который периодически вынимают из кармана и сверяют с ним содержимое своей корзины: не забыл ли чего? Холостяки могли бы встретиться в заведениях типа «чистка одежды» или «библиотека», но туда Катя не ходила. Стирала она дома, сама, а что касается библиотеки, то даже делать там вид, что читаешь, к тому же после работы с рукописями в издательстве и вне его, было совершенно немыслимо. Так же как, допустим, вообразить балерину на дискотеке сразу после станка и 4-часовой репетиции в театре.

И как могла она, обремененная такими принципами, такой гордостью, дать в газету объявление о знакомстве — это поразительно.

Видимо, одиночество вконец достало Катю, довело ее до такого беспринципного предела. Объявление было следующего содержания:

«Познакомлюсь с добрым, неглупым, желательно образованным человеком 40-60 лет. О себе... (Далее следовали данные о физических параметрах Кати и скромные автокомплименты.)» Катя долго думала, упоминать ли про сына, не отпугнет ли это потенциального жениха, но потом решила, что врать или умалчивать в этом вопросе стыдно и даже подло. И добавила, что есть сын. В конце она приписала: «Байдарки и палатки не предлагать». Этого она в юности наелась досыта.



Ромуальд Казанова

Откликнулись двое. С первым не было никаких телефонных прелюдий, никаких визуальных контактов по фото, никакой переписки в Интернете, все по-быстрому.

— И теперь я Ромуальд Казанова, ну понимаете, да? С намеком на того...

Тень ужаса в Катиных глазах постепенно материализовалась, но Ромуальд этого не увидел и увлеченно продолжал, все больше брызгая слюной.

— Я ведь, как и он, — большой любитель женщин. Ну, был, во всяком случае, — поправился он, внезапно вспомнив о цели их встречи. — Я ведь даже сборник своих стихов выпустил, — похвастал Ромуальд, и вслед за вермутом на свет появилась тоненькая книжечка в яркой цветной обложке.

Теперь можно за свой счет издать что хочешь, и Катя это прекрасно знала. Знал и Ромуальд. Штук 300 книг, и не так дорого. Вот он и издал свой сборник под смелым названием «Овладею любой». И Ромуальд протянул Кате свою похотливую книжицу со словами:

— Я уже тебе (он как-то непринужденно и сразу перешел на «ты». А че тянуть-то?) ее заранее надписал. Стихами. Не-не, потом прочтешь, когда домой придешь. А сейчас я тебе самое главное из сборника прочту. Не бойсь! Оно короткое, всего четыре строчки. Но в целом оно знаковое для всей книжки. Такая, знаешь, песня сперматозоида.

И он продекламировал, после чего показал Кате это место в книжке:

Я не могу без секса
жить,
Только ему хочу
служить!
С ним единственным
дружить,
Его лелеять и любить!

Ужас в Катиных глазах стал сменяться смехом. В лицо «суженому» Катя, конечно, не расхохоталась, чтобы не обидеть, хотя и тянуло, но чтобы сдержать приступ смеха, некоторые усилия все же потребовались.

Дальше выяснилось, что интерес может вызвать и такая человеческая особь. Интересно стало, как же дальше поведет себя наш русский певец половой жизни Казанова. А дальше было вот что: вслед за вермутом логично появились два мутноватых стакана, затем нарезка сыра и колбасы.

— Давай-давай, — сказал Ромуальд, подавая Кате перочинный нож, — открывай сыр и колбасу, а я пока вино открою.

Бутылка оказалась с пробкой, а штопора Рома Мутняк не предусмотрел. Но был палец... И им жених, кряхтя и ругаясь, все же протолкнул пробку внутрь бутылки, и после этого, так сказать, праздника гигиены банкет на скамейке Страстного бульвара стартовал. Катя не уходила и продолжала терпеть общество нашего доморощенного Казановы исключительно из любопытства.

Катя мягко отказалась от дегустации отечественного вермута, но кусочек сыра отведала. А дамский угодник тем временем, не смущаясь, наливал себе еще и еще, пока 0,75 л этого волшебного напитка не исчезли в недрах его организма. После чего он достал из портфеля бутылку молдавского рислинга.

Очередной Катин отказ разделить с ним и сухое вино его нимало не огорчил.

— Нет, так нет. На нет и суда нет, и туда нет, — вновь пошутил он.

После чего, опростав стакан и уже заметно пьянея, как-то совсем уж по-свойски подмигнул Кате и предложил — вернее, даже не предложил, а эдак директивно повелел:

— Сейчас поедем ко мне в офис. Я тебе свой офис покажу.

При этом Ромуальд аккуратно убирал оставшийся провиант обратно в портфель.

Все в нем было, что называется, в тему: и мелкие рыбьи глазки, и пиджачок с лоснящимися рукавами, и потрепанная маечка с выложенной люрексом надписью «Калифорния», и пухленькие щечки, густо обсыпанные красными прожилками, что намекало на хронический алкоголизм и вместе с тем придавало ему почти мультяшный вид озабоченного хомячка. Его костлявое туловище венчала круглая плешь, про которую он опять же пошутил, что, мол, спереди лысеют от дум, а сзади — от дам. Словом, персонаж впрямую ассоциировался у Кати с образом продавца пиявок Дуремара, и все представлялось ей этакой забавной клоунадой, в которой ей была отведена роль простого зрителя.

Поэтому она чувствовала себя в полной безопасности и уж, конечно, ни в коем случае не жертвой. А что плохого-то? Все комедийное такое.



Спальный «москвич»

В офис приехали на троллейбусе. Да-а, совсем не шикарно ухаживал наш Казанова, в отличие от итальянского тезки...

Офис оказался вовсе не офисом, а гаражом, в котором стояло автотранспортное средство «москвич». «Москвич» давно, видно, никуда не ездил, но сиденья в нем откидывались, превращая убогий салон в некое подобие спальни. Видимо, именно тут Ромуальд-Дуремар покорял женщин своим неотразимым обаянием, а также сексом, который воспел в стихах.

Не раздумывая он обхватил Катю за торс своими руками, и понес свои толстенькие губы к Катиным. Катя быстро увернулась, и тогда Ромуальд-Дуремар тут же изменил маршрут и впился в Катину шею. «Ну точно как пиявка», — подумала Катя и саданула соискателя ногой по голени. Тот завыл от боли, отлипнув от Катиной шеи, но все равно упорно продолжал тащить ее в машину, на заранее приготовленное откинутое ложе «москвича».

Катя жила в спальном районе, частенько вечерами возвращалась домой и всегда считала нужным знать некоторые способы самозащиты. Газовый баллончик в этот раз был недоступен... Поэтому пришлось припомнить что-то другое из имевшегося в ее распоряжении арсенала. Катя вдруг ослабла в цепких объятиях Дуремара и стала оседать на пол, будто теряя сознание. Хватка насильника чуть ослабла, и Катя во время медленного своего падения к его ногам успела четким и беспощадным движением правой руки снизу вверх сильно огорчить паховую область Ромуальда, то есть главное оружие Казановы против женского равноправия.

Надо ли говорить, что Ромуальд и его организм были неприятно удивлены...

С закатившимися глазами певец плотской любви рухнул на колени, а из его гортани вырвался сиплый стон: «Су-ука! Мать твою!»

Продолжения Катя не услышала, так как уже бежала что было сил прочь от «офиса»...

Первая попытка стандартным способом избавиться от одиночества окончилась полным провалом.

Попытки — хотя бы познакомиться — со вторым кандидатом Катя делать не стала и дала себе слово не посещать дискотек, вечеров «Кому за 30» и не пользоваться клубом знакомств на сайте «Одноклассники», в котором реальных одноклассников процент ничтожный.



Трехлетний роман

Я познакомился с ней тогда, когда однажды ранним утром решил все-таки выяснить, кто же так исступленно зовет голубей. Я вышел во двор и пошел на крик. В окне я увидел молодую, как мне тогда показалось, женщину в нижнем белье, которое могла надеть только особа, принципиально не желающая никого соблазнять. Она, в свою очередь, заметила меня и страшно смутилась... А как иначе: увидеть ее без макияжа, да еще в таком белье с вышитыми сердечками! Ужас!

По окну я вычислил подъезд и квартиру и поднялся. Любознательность была главным мотивом моего поведения. Она открыла дверь сразу. Вблизи я увидел уже не столь молодую женщину, а в ее глазах — трогательную смесь беспомощности и готовности дать отпор, униженности и гордости. Передо мной стояла женщина с усталым лицом и помятыми губами, но все еще красивая.

Мы помолчали. Секунд 10 мы молчали, глядя друг на друга, — я на лестничной площадке, Катя — из-за двери, не пропуская меня в квартиру. И правильно, с какой стати...

Опуская все подробности прелюдии, скажу сразу: мы сошлись. Как это ни покажется безнравственным, сошлись в тот же день. И более того, как ни покажется кому-то еще безнравственнее — в тот же час... Страшно признаться, рискуя прослыть нам с Катей не только безнравственными, но даже где-то развратными людьми, все равно скажу: через 15 примерно минут.

Я — отчасти из жалости, Катя — отчасти от тоски. Но лишь отчасти, потому что мы все-таки друг другу понравились. И, наверное, несправедливо опускать подробности, то, чем именно были наполнены те самые 15 минут...



В омут головой

Диалог наш происходил как стремительная цепная реакция, ведущая к сближению, и предотвратить ее стало невозможно уже через пять минут общения.

Итак, Катя открыла дверь и, повторяю, будто ждала, надела поверх своей смешной ночной рубашонки миленький такой цветастый халатик, что в какой-то мере нивелировало угрюмое выражение лица и настороженность глаз.

После недолгого взаимоизучающего молчания я начал диалог, который ну никак не предвещал постельной сцены через очень короткий промежуток времени.

— Вы так громко и настойчиво зовете голубей, — сказал я, улыбаясь, — а они, видимо, не летят, что мне захотелось как-нибудь компенсировать их отсутствие и самому слететь к вам на подоконник за крошками.

Катя, не меняя выражения лица, в упор смотрела на меня с немым вопросом: хочет познакомиться или обидеть? Но с упорством одержимого навязчивой идеей остолопа я все-таки докрутил чугунную метафору до конца, сказав:

— Но за неимением крыльев, ибо «рожденный ползать летать не может», решил приземлиться у вашего порога.

Мое дурацкое бездарное упорство опять простили. К тому же Катя сказала:

— Входите же и прекратите немедленно этот гламур в спальном районе Москвы.

Я вошел, захлопнув за собой дверь.

— Вот тапки. Тапки сына, — предупредила Катя возможные вопросы и тем самым расставляя нужные акценты. — Сыну 14 лет. Он у бабушки. Других мужчин в доме нет. Чаю хотите?

То есть на все незаданные вопросы она уже ответила. Сразу! И мне, стало быть, с той же исчерпывающей откровенностью теперь следовало признаться, что меня интересуют не голуби, а она сама и, следовательно, чаю я очень хочу.



Мой формат

Когда Катя предложила мне присесть и пошла на кухню, я посмотрел ей вслед и в который раз подумал: ну почему мне всегда нравились худенькие, грациозные, гибкие женщины; ну почему мне никогда не нравились пышные формы и большие груди, от которых многие мужчины прямо-таки балдеют? Очень большие колышущиеся при ходьбе груди обидно намекают, с моей точки зрения, на справедливость теории Дарвина о происхождении видов, указывают на прямое назначение этих грудей: вскармливанье детенышей, источник их питания, молочный резервуар, вымя.

Аккуратный размер груди неужели не привлекательнее? А мужики многие аж пританцовывают: ах, четвертый размер! Ах, пятый! И причмокивают при этом... Не иначе глубоко скрытая память о своем младенчестве...

Словом, натурщицы живописца Рубенса не мой формат. А вот Катя была мой. Ну, может, для идеала ей и не хватало килограммов пяти, но это, в конце концов, дело наживное.

Пока я думал так, она уже вернулась, поставила поднос на стол, сняла с него блюдечко с клубничным вареньем, печенье и сказала: «Угощайтесь...»

И так мы молчали, наверное, с минуту. И вдруг Катя резко наклонилась ко мне и поцеловала. Губы ее были мягкие и теплые. Она с немым вопросом посмотрела мне в глаза... И прочла то, что хотела: что я удивлен, но не возражаю.

И тогда она медленно приблизила лицо к моим губам и поцеловала уже не бегло и пробно, а посущественнее. И мне это понравилось еще больше. А потом Катя сказала одно только слово, полувопросительно: «Пойдем?..» И я так же серьезно и едва заметно кивнул. И она повела меня в спальню.

А там я увидел и почувствовал, насколько голодна Катя в отношении любви, ласк и близости с мужчиной. Катя держала дистанцию и там. Излишняя страсть может не понравиться так же, как и излишняя холодность, а Катя, я видел это, желала нравиться мне. Когда все кончилось и Катя вскрикнула в этот момент как подстреленный зайчик, мы лежали рядом, не прикасаясь друг к другу и соображали, что же с нами такое произошло.



Любовь по четвергам

А потом я протянул Кате руку поверх одеяла и представился: «Миша». Катя не глядя пожала мне руку и сказала: «Катя». И тут мы оба расхохотались так, как будто ничего смешнее мы в жизни не видели. Именно в этот момент я почувствовал, что наш интим не банальное соседское приключение, а нечто другое, что надолго.

К слишком серьезным отношениям я не был готов, живя в другом подъезде с семьей, но с удовольствием принял такую форму общения, которую потом назвал эротической дружбой. У нас оказалось так много общего: и вкусы почти одинаковые, и чувство юмора, и писатели любимые... Да и Катя потом, узнав о семье в другом подъезде, сказала: «Ну и что? Надо довольствоваться тем, что есть. И радоваться даже малому».

Вот мы и радовались. Около трех лет. Но три года — это какой-то фатальный срок для таких связей. Дальше любая женщина начинает осознавать, что будущего нет у этих отношений. Все одно и то же. Он приходит. Постель. Ласки. Разговоры. Потом: «Ого! Ну, мне пора. Давай в следующий четверг. У тебя что? И я где-то днем смогу освободиться, хорошо?»

И через три года начавшийся роман вырождается именно в соседский банальный адюльтер из анекдотов. Он разводиться не собирается. А дальше-то что? Если посмотреть еще дальше, то что мы видим?

Допустим, прорыв из тупика состоялся: он там развелся, вы тут поженились, ребенок от любимого тоже появился... Ну? А теперь-то что? Где теперь интересное будущее? Или опять будет рутина, только семейная? Бывают, разумеется, женщины, которым чихать на это самое будущее. Они планов не строят, они живут с тем мужчиной, которого любят, хоть по четвергам, хоть по пятницам. Но таких единицы. Они исключение из правил.

Мужчин-любовников такое положение дел устраивает. Очень удобно. Но потом все же обижаются, когда их бросают. Как же так, они же привыкли, что их любят, что они свет в окошке, единственное сокровище, — и вдруг на тебе!



Катина мечта

Вот такому анализу подверг я в свое время Катину любовь. Но первое время было классно! Как нам было нескучно вдвоем, сколько нового узнала она! А сколько нового узнал я! Я ведь жил в определенной среде, в которой стеб и цинизм были делом настолько привычным, что какие-то вечные ценности позабылись и стерлись. Катя иногда возвращала меня к ним. Например, как-то раз она спросила, глядя куда-то в сторону: «Миш, а Миш, а у тебя есть мечта?»

Разговор происходил в одном маленьком московском кафе... Официантка принесла нам кофе, причем на каждом блюдечке с одной стороны были красиво расположены несколько кофейных зернышек, а с другой стороны — цветочек, маленькая розочка. И, видимо, такое внимание очень подкупило Катю, настроило на определенный лад и привело ее к очень личному вопросу:

— Миш, а у тебя есть мечта?

Я растерялся. Никто и никогда не задавал мне такого вопроса, и я даже не знал, что ответить. Я хотел бы ответить искренне, честно, но, ей-богу, не знал, что. Стал думать. И понял, что настоящей, конкретной мечты у меня нет. Более или менее сильные желания? Да, были. Но никогда я не называл их мечтой. А может, мечта на то и мечта, что недостижима.

После размышления я признался Кате:

— Знаешь, пожалуй, нет у меня мечты. Желания есть, а мечты нет.

Я даже виновато как-то сказал, как о тайном физическом недостатке. А Катя вдруг очень-очень серьезно посмотрела на меня и молвила не без гордости:

— А у меня есть...

Я молчал и ждал продолжения. Потемневшие глаза Кати подчеркивали важность момента и придавали ее ответу прямо-таки сакральный смысл. Она сказала:

— Я вот в один прекрасный день задала себе этот вопрос. Подумала: вон мне сколько лет уже, а я все без мечты живу... Я ходила по квартире и думала. Придумаю что-нибудь и через секунду — нет, не то. И знаешь, в конце концов я поняла, какая у меня мечта...

Катя замолчала и посмотрела на меня с некоторым опасением: отнесусь ли я с должным вниманием к ее мечте, не буду ли смеяться? Не увидев в моих глазах ничего, предвещающего плохого, а только пристальное участие, Катя произнесла:

— Мир во всем мире.

Я поперхнулся глотком кофе. Смеяться было нельзя, да и зачем. Радоваться надо, что на свете сохранились такие чистые и наивные люди. Без налипшего на них слоя бесстыдства и неверия, сопровождающего нас во всей нашей сегодняшней жизни. Будто явилась Катя на миг из середины прошлого века, из выцветших фотографий наших родителей, «девушек с веслом», открыток «Привет из Сочи!», из любви и веры в скорую победу коммунизма. Вместе со скучным словом «порядочность»...

И остро почувствовал я в эту минуту, что когда совсем исчезнут такие, как Катя, вот именно тогда и должна наступить окончательная фаза Апокалипсиса.

Сначала был короткий позыв хохотнуть. Но сразу вслед за этим не- ожиданный спазм в горле... и потребность спрятать глаза.

— Что ты? — забеспокоилась Катя. — Ты плачешь?

Я улыбнулся через силу, встал и обнял Катину голову, спрятав лицо в ее волосах. И какого черта стыдиться сентиментальности, если она не что иное, как драгоценнейшая способность быть растроганным! Редчайшая.

Вот так прошло три года. Катя через какое-то время почувствовала, что она, конечно же, нужна мне, но все-таки не так, как хотелось бы молодой и привлекательной женщине, которая вправе рассчитывать на большее, на другое внимание и другую привязанность своего мужчины. Да и «свой» ли он, этот самый мужчина? Нет, видит Бог, я не хотел никакого расставания с нею, но когда все катится словно по инерции, по заведенному распорядку, ситуация становится опасной, готовой к взрыву.

Скучная обыденность наших встреч давила на Катю, лишала свободного дыхания настоящей любви. Встречались утром или днем, когда у сына были занятия; мне вечером нужно было возвращаться домой. А ей предстояло оставаться одной...

В общем, наши слишком простые отношения, уже давно без тени романтики, мне были вполне удобны и приятны, а вот романтичную Катю они не устраивали...

Катина цельная наивная натура, ее старомодная порядочность не могли допустить долгого внебрачного сотрудничества.

И она решила порвать. То лето стало летом нашего финала. Наивность Кати проявилась и в момент прощания. Она постаралась сделать его драматичным. А я, который и сам не знал, как закончить деликатно, должен был ей подло подыграть.

Катя позвонила и голосом, сулившим неприятности, запинаясь и мучаясь, сказала, что нам надо серьезно поговорить. Когда кто-нибудь сообщает, что надо серьезно поговорить, у меня за пазухой возникает тоска.

— Можешь ко мне прийти в 19 часов? Я купила вина. Испекла яблочный пирог.

«Торжественно, — подумал я. — В таких случаях сообщают либо о беременности, либо о разрыве». Я склонялся ко второму варианту, ибо такой человек, как Катя, никогда не опустился бы до дешевого ультиматума: либо твой развод, либо ребенка не будет...

...Я вошел в комнату и увидел, что стол сервирован нижеследующим образом: посередине — бутылка французского вина божоле, два хрустальных бокала, две свечи перед каждой тарелкой (они были уже зажжены, и их пламя прощально покачивалось в такт моим шагам); рядом с бутылкой красовался пышный яблочный пирог. Все это подчеркивало важность момента. Мы сели, я разлил вино.

— За что пьем? — спросил я с обреченной полуулыбкой, которая мне всегда отлично удавалась при расставаниях с женщинами.

— За разлуку, — как и следовало ожидать, ответила Катя.

Я пожал плечами. Мы выпили.

— Почему за разлуку? — спросил я.

— Потому что она заставляет острее чувствовать. А еще облагораживает отношения, — ответила Катя и, покрутив бокал в руке, посмотрела прямо и огласила приговор: — Мы расстаемся, Миша... Я решила тебя бросить.

Я чуть не рассмеялся, но быстро взял себя в руки и опустил глаза, якобы переживая свалившееся на меня горе. Наивные и гордые девочки! Наивные и обидчивые мальчики! Сколько же их, всех тех, для которых крайне важно, кто первее бросит. Кто кого бросит первым! Вот и Катя с ее одиночеством, нелепыми попытками выйти замуж, всем тем, что обостряло ее и без того болезненное самолюбие, просто не перенесла бы, наверное, если бы я первым объявил, что бросаю ее. Ее гордость понесла бы тяжелые, необратимые потери, что привело бы к скверному результату — заниженной самооценке. Поэтому мне следовало казаться подавленным и расстроенным.

Пирог, впрочем, я решил доесть, хотя правильная драматургия происходящего диктовала совсем другое поведение: мне следовало сразу же после Катиного вердикта встать и потускневшим голосом сказать что-то вроде: «Извини, я пойду. Мне сейчас надо побыть одному». Но тогда Катя, возможно, пожалела бы меня и не дай бог взяла бы свои слова обратно. А вот молча допить вино и доесть пирог, чтобы она видела, как в самый что ни на есть высший момент любовной драмы человек жрет и пьет, как топчет все прожитое слоновьими своими толстокожими ногами, — это правильный ход, который укрепит Катю в принятом решении...

Я доел и направился к выходу.

...По ее щекам потекли слезы.

Дружбы — во всяком случае, тесной дружбы — у нас не получилось. Мы встречались все реже, главным образом в кафе, и рассказывали друг другу, какие перемены в жизни у нас произошли. Однажды я проснулся с чувством, что мне чего-то не хватает, чего-то очень привычного. «А-а-а-а, — догадался я через минуту, — она во дворе больше не кричит «гули-гули»!» Прошел еще месяц, и Катя объявилась.

Веселым таким голосом она поинтересовалась, могу ли я сегодня с ней встретиться. Мы встретились, и она поведала мне интересную и поучительную историю, которая с ней два месяца назад произошла.



А давайте вместе...

Ехала она на велосипеде по парку (Катя каждый вечер совершала такую велосипедную прогулку, если погода позволяла), нашла там какой-то декоративный мостик, прислонила к перилам велосипед и просто стояла, смотрела на скромную московскую природу.

— Вы одна? — раздался сзади голос с еле заметным кавказским акцентом.

— Одна, — неожиданно для самой себя вдруг ответила Катя, даже не обернувшись.

Человек, стоявший за спиной, будто читал ее мысли:

— Совсем одна? — задал незнакомец вопрос, вполне актуальный для Кати в последнее время. Катя почему-то даже не удивилась и, так же не оборачиваясь, просто ответила:

— Совсем.

Прошла минута, во время которой у Кати не было никакого нетерпения, она просто и спокойно ждала продолжения. Чего дергаться-то, чего спешить? Отсуетилась уже. Но чуда хотелось. Не верилось, но хотелось. Потом он тихо сказал:

— И я один. И тоже совсем один...

Еще минута.

— А вы живете одна?

— Одна, — не солгала Катя, так как сын поступил в музыкальное училище в Петербурге и уехал туда в конце августа учиться.

— И я один, — продолжал незнакомец этот странный диалог.

Прошла еще минута, а они все еще не увидели даже друг друга.

— А давайте жить вместе, — вдруг предложил он, но для Кати это предложение отчего-то было вовсе не «вдруг». И она сказала:

— А давайте.

И только сейчас обернулась. Перед ней стоял молодой человек с желтым кленовым листом в руках и очень серьезными глазами. Порыв ветра вырвал лист из его рук, но он моментально нагнулся и поднял другой. Он держался за этот лист, как за спасательный круг, и смотрел, смотрел на Катю. И ждал. В ту секунду, сама не зная почему, всем своим существом Катя почувствовала, что он не врет и что тоже ждет чуда, отчаявшись устроить свою жизнь по-другому, без чуда, практично.

— Пошли? — вполне буднично спросила Катя.

— Пошли, — так же буднично, без всякого кокетства сказал он. И они пошли... Через пару дней он перевез к Кате весь свой небогатый скарб, и они начали жить вместе.

— Ты что, совсем опсихела, что ли?! — возмущались подруги. — Кого ты в дом привела? Может, он аферюга обыкновенный! Может, ему просто прописка нужна! Может, ему жить негде!

— Ему негде, — резонно ответила Катя, — а мне не с кем...

Вся эта история никак не претендовала на занимательность и какой-то особый интерес, если бы не продолжение и финал.

— Ну и теперь живете вместе? — спросил я у Кати, — Он никуда не сбежал, не обворовал?

— Что ты?! — радостно возмутилась Катя. — Все хорошо! Так хорошо, что даже страшно!



Счастливая Катя

Прошел год. Все это время Катя вообще не звонила. И когда все-таки от нее раздался звонок, я напрягся, ожидая, что у Кати неприятности, что ее кинули и что ей нужна моя помощь. Не тут-то было. Катя не стала со мной даже встречаться. Она сообщила только, что у них с Маратом недавно родился мальчик, что оба счастливы и не соглашусь ли я прийти на годовщину их свадьбы.

Под выдуманным предлогом я отказался.

Еще через пять лет мы неожиданно встретились в одном подмосковном санатории. В столовой после обеда я увидел Катю вместе с карапузом, у которого на груди висел пластмассовый автомат. Катя была не- обыкновенно хороша. Она чуть располнела, и это ей шло. Лицо округлилось и обрело чудесный покой материнства и уверенности в завтрашнем дне.

— Иди, — говорила она малышу, — пойди, набери себе водички из титаника, там есть вода.

«Да, — отметил я про себя, — в «Титанике» действительно воды немало. Ну а что Катя путает название с «титаном», так это даже мило».

Катя пошла вслед за сыном и, будто что-то почувствовав, обвела глазами весь обеденный зал. Ее взгляд лишь слегка скользнул по мне и не задержался, поплыл дальше. Она не узнала меня. Она была счастлива...
Tags: Владимир Качан, Рассказ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 417 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →